В произведении М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города» гротеск выступает не просто как художественный приём, а как полноценный метод исторического осмысления. Автор сознательно отказывается от буквального воспроизведения фактов, предпочитая им гиперболизированные, фантасмагорические образы, которые, однако, с поразительной точностью вскрывают сущностные механизмы российской государственности. Как отмечается в исследовании «Гротеск и историческая реальность в “Истории одного города” М. Е. Салтыкова-Щедрина», писатель использует «смеховую культуру» и утрирование для создания «особой модели мира», где абсурд становится формой познания исторической истины. Этот подход позволяет ему выйти за рамки хронологического повествования и сконцентрироваться на циклических, повторяющихся паттернах власти. Салтыков-Щедрин, по сути, создаёт собственную философию истории, где гротеск служит инструментом демифологизации официального исторического дискурса. Через карикатурные фигуры градоначальников – от Органчика с фаршированной головой до Угрюм-Бурчеева с его маниакальным стремлением к прямолинейности – автор проецирует на условный город Глупов архетипы правителей и ключевые эпохи российской жизни. В работе «Русская история в зеркале сатиры Щедрина» подчёркивается, что подобное преувеличение не искажает реальность, а, напротив, обнажает её скрытые, часто неудобные закономерности, которые в рамках традиционной историографии могли остаться незамеченными. Гротескный метод позволяет сжать время и пространство, представив многовековую историю страны как единый, логически выстроенный процесс, подчинённый внутренней абсурдной логике. Таким образом, гротеск в «Истории одного города» выполняет двойную функцию: он является и мощным сатирическим оружием, и строгой аналитической системой. Этот метод даёт возможность Салтыкову-Щедрину говорить об универсальных, вневременных проблемах – отношениях власти и народа, инертности общественного сознания, трагикомической повторяемости исторических ошибок. Как заключает исследование «Поэтика историзма Салтыкова-Щедрина», писатель через преувеличение и фантастику достигает высшей степени исторической достоверности, создавая не летопись событий, а диагноз болезни, актуальный как для «древних времён», так и для современности. Гротеск становится тем самым линзой, которая фокусирует рассеянный свет истории в яркий, обжигающий луч сатирического обобщения.

Анализ сатирической хроники Глупова позволяет выявить устойчивую циклическую модель исторического развития, в которой смена правителей не приводит к качественным изменениям в самой системе власти. Как отмечается в исследовании «Русская история в зеркале сатиры Щедрина», автор сознательно конструирует историю города как череду абсурдных правлений, где каждый новый градоначальник лишь варьирует формы глупости и деспотизма, оставляя неизменной сущность взаимоотношений власти и народа. Этот циклический абсурд, лишённый прогресса, становится метафорой застойных периодов в национальной истории, когда внешние изменения маскируют внутреннюю стагнацию. В работе «Гротеск и историческая реальность в “Истории одного города” М. Е. Салтыкова-Щедрина» подчёркивается, что такие правители, как Брудастый с органчиком вместо головы или Угрюм-Бурчеев с его безумным проектом тотальной регламентации, представляют не просто сатирические карикатуры, а доведённые до логического предела архетипы авторитарного управления, оторванного от реальных нужд управляемых. Их последовательная смена образует не историю в её классическом, поступательном понимании, а своеобразный «карнавал власти», где обнажается механистическая и часто иррациональная природа государственного аппарата. Щедрин, по замечанию из статьи «Поэтика историзма Салтыкова-Щедрина», использует приём исторической стилизации и пародии, чтобы показать, как под маской государственной необходимости и исторической целесообразности могут скрываться чистейший произвол и бессмыслица. Цикличность глуповской истории, таким образом, отражает не линейное время прогресса, а время мифологическое, время вечного возвращения одних и тех же моделей поведения власти, лишь меняющих свои риторические оболочки. Каждый новый виток этого цикла, будь то либеральные начинания или реакционные закручивания гаек, в конечном счёте, упирается в ту же самую глуповскую «неспособность» к самостоятельному историческому действию и ту же готовность подчиниться любой, даже самой абсурдной, воле сверху. Этот анализ позволяет рассматривать хронику Глупова не как собрание анекдотов о прошлом, а как диагноз устойчивой системной дисфункции, в которой абсурд становится не случайным сбоем, а организующим принципом самой власти, воспроизводящимся независимо от личности конкретного правителя.

Рассмотрение сатирического хронотопа Глупова в перспективе исторического развития позволяет выявить его удивительную актуальность, выходящую за рамки конкретной эпохи создания произведения. Как отмечается в исследовании «Русская история в зеркале сатиры Щедрина», город предстаёт не просто локальным объектом, а «сгустком, моделью российской государственности», в которой сконцентрированы её родовые черты. Эта модель, созданная Салтыковым-Щедриным, демонстрирует поразительную устойчивость определённых социальных и политических паттернов, что позволяет проводить параллели между вымышленной историей и последующими этапами национальной истории. Глуповская летопись, по сути, представляет собой не линейное, а циклическое время, где смена градоначальников и режимов не приводит к качественным изменениям в жизни обывателей, что находит отражение в концепции «поэтики историзма» автора, раскрытой в одноимённой работе. Абсурдные решения власти, описанные в тексте произведения, такие как введение просвещения путём его уничтожения или борьба с рекой, метафорически отражают перманентный разрыв между риторикой преобразований и их реальными, часто разрушительными, последствиями. Этот разрыв, укоренённый в специфике отношений общества и государства, является, как показано в статье «Гротеск и историческая реальность в “Истории одного города”», не просто сатирическим преувеличением, а художественным обобщением глубинных исторических противоречий. Переход от Глупова к современности, таким образом, заключается не в хронологическом следовании, а в узнавании сквозь время одних и тех же фундаментальных механизмов. Современность продолжает глуповскую традицию в новых институциональных формах, когда внешняя смена идеологических декораций маскирует сохранение архаичных практик управления и социальной пассивности. Заключительная сцена с исчезновением Угрюм-Бурчеева и приходом «Оно» может быть интерпретирована не как конец истории, а как её переход в иную, ещё более безличную и тотальную фазу, что делает произведение пророческим. Салтыков-Щедрин, создав сатирическую хронику вымышленного города, фактически предложил инструмент для критического осмысления непрерывности российской истории, где прошлое не уходит, а постоянно присутствует в модифицированном виде, требуя от исследователя и читателя не просто констатации сходств, а понимания их генезиса и устойчивости.