Трагедия Эврипида «Медея», созданная в 431 году до н.э., представляет собой не просто оригинальное произведение драматурга, но глубокую художественную реинтерпретацию обширного мифологического цикла об аргонавтах. Миф о Медее, колхидской царевне, волшебнице и возлюбленной Ясона, к V веку до н.э. уже обладал устойчивой нарративной традицией, зафиксированной в эпических поэмах и более ранних драматических обработках. Однако Эврипид совершает решительный творческий акт, вычленяя из этого героического эпоса частную человеческую драму и переводя её в плоскость острейшего психологического и социального конфликта. Как отмечается в исследовании «К сущности образа Медеи в одноимённой трагедии Эврипида», драматург сознательно отходит от канонического изображения Медеи как могущественной богини или демонической фигуры, акцентируя её человеческую, страдающую природу, что и становится основой трагизма. Мифологический сюжет предоставляет Эврипиду готовую фабулу: бегство Медеи из Колхиды после помощи Ясону в добыче золотого руна, убийство её брата, жизнь в Коринфе и, наконец, измена Ясона, решившего жениться на дочери царя Креонта. Однако ключевое нововведение драматурга, определившее уникальность трагедии, – это финал, в котором Медея мстит, убивая не только соперницу и её отца, но и своих собственных детей. Данный мотив детоубийства, по мнению ряда исследователей, например, в работе «Мифологическая основа, трагизм и психологизм трагедии «Медея» Эврипида», мог быть либо радикальным творческим преобразованием мифа, либо использованием одной из его малоизвестных локальных версий. Важно, что этот поступок переводит конфликт из внешней сферы (предательство мужа) во внутреннюю, экзистенциальную, делая Медею не только жертвой, но и преступницей, разрываемой между материнской любовью и жаждой мести. Таким образом, мифологические истоки в трактовке Эврипида служат не просто декоративным фоном, а структурным каркасом, который наполняется новым, глубоко психологическим содержанием. Драматург использует устоявшиеся образы и события как материал для исследования предельных состояний человеческой души, границ любви и ненависти, конфликта личных страстей и общественных норм. Традиционный миф обретает трагическое звучание именно благодаря этому смещению фокуса с героических подвигов на мучительную внутреннюю борьбу героини, что и заложило основу для последующего многовекового осмысления образа Медеи как сложнейшего символа отверженности, страдания и разрушительной силы оскорблённого чувства.

Трагизм образа Медеи в одноименной трагедии Эврипида проистекает из глубинного противоречия между её природой и совершаемым деянием. Как отмечается в анализе на портале «РуШист», героиня предстаёт не просто преступницей, но жертвой собственных страстей и обстоятельств, что и составляет суть трагического конфликта. Её месть Ясону, обретающая чудовищную форму детоубийства, является не спонтанным порывом, а результатом мучительного внутреннего борения, что выводит психологизм пьесы на новый для античного театра уровень. В работе «К сущности образа Медеи в одноименной трагедии Эврипида» подчёркивается, что Эврипид сознательно усложняет характер героини, наделяя её мощным интеллектом и способностью к рефлексии, которые, однако, не спасают её от рокового решения. Монологи Медеи, в которых она сама ужасается своим намерениям, но находит им рациональное оправдание, демонстрируют трагический разлад между разумом и неукротимым аффектом, между материнской любовью и жаждой возмездия. Этот внутренний диалог, подробно рассмотренный в источнике «http://elibrary.sgu.ru/VKR/2020/43-03-01_042.pdf», становится центральным механизмом раскрытия психологической глубины персонажа. Трагизм усугубляется тем, что Медея, будучи «варваркой» и колдуньей, одновременно является фигурой глубоко человечной и страдающей, чьи эмоции — отчаяние, ревность, оскорблённая гордость — понятны эллинской аудитории. Как указано в статье «https://ifimk.ru/upload/files/nauka%20text/2.pdf», её преступление есть одновременно и акт самоутверждения в мире, где её предали и лишили статуса. Таким образом, психологизм трагедии заключается не в простой констатации безумия, а в детальном изображении логики падения, где личная драма, усиленная мифологическим контекстом (вмешательством богов, наследием проклятия Пелиев), обретает вселенский масштаб. Финал, где Медея уносится на колеснице Гелиоса, не приносит катарсиса в аристотелевском смысле, а оставляет ощущение неразрешимости конфликта между страстью и долгом, свободой воли и роком, что и делает эту трагедию одной из самых психологически пронзительных и современных в наследии Эврипида.